Есть истории, которые невозможно рассказать в одном посте.
Когда теряешь близкий человек, сначала вообще не получается выстроить события в какой-то правильный порядок. Одно воспоминание цепляется за другое. Ты вдруг вспоминаешь фотографию тридцатишестилетней давности, потом какой-то совершенно глупый разговор, потом концерт, потом больничный коридор.
Наверное, только спустя некоторое время начинаешь понимать, что всё это было частью одной истории.
И сейчас мне хочется её рассказать.
Не историю утраты.
Историю возвращения.
В 2017 году моя прежняя жизнь закончилась
Я был состоявшимся музыкантом и артистом.
И моя прежняя музыкальная карьера оборвалась очень резко.
Причём сейчас я могу сказать странную вещь: я об этом не жалею.
Наверное, на том пути я уже получил всё, что должен был получить.
А дальше судьба, стечение обстоятельств, Божья воля — называйте это как хотите — за один день развернули мою жизнь совсем в другую сторону.
После этого был довольно долгий период физической реабилитации.
И, наверное, ещё более сложный период реабилитации психологической.
Я практически ушёл со сцены.
В какой-то момент мне совершенно искренне казалось, что больше я туда никогда не вернусь.
Музыка при этом никуда не исчезла.
Просто она стала другой частью моей жизни.
И довольно неожиданно возвращаться к ней мне помогли… детские мультфильмы.
Я начал писать для них музыкальное сопровождение, делать музыкальные концепты.
Сейчас это звучит почти забавно, но тогда это оказалось для меня одной из лучших форм реабилитации.
Мне снова было интересно.
Нужно было придумывать характеры через музыку, настроение, пространство, маленькие музыкальные миры.
Потом появились другие проекты.
Телевизионные сериалы.
Программы.
Продюсерская работа.
Я продолжал заниматься музыкой, но уже совсем иначе.
Мне казалось, что со сценой эта история закончена.
Как оказалось — нет.
Люди, которые никуда не исчезли
С Женей Вороненко мы познакомились ещё на первом курсе музыкального училища. Даже точнее сказать музыкальное (эстрадное) отделение нашего тогдашнего КГУЭЦИ. Как это правильно будет звучать на английском?
Женя (барабаны), Виктор Коррак (басс) и я (гитара) — когда-то мы действительно были практически неразлучны.
Учились вместе.
Играли.
Издевались над преподавателями — конечно, исключительно из большой любви к педагогическому процессу.
Потом была армия.
Мы втроём служили в одном ансамбле Вооружённых сил. Для музыканта это был вполне естественный способ пройти военную службу.
После одного из концертов к нам подошёл какой-то светловолосый парень.
Его звали Самуил. Огромный и немного неуклюжий.
По-русски Сам тогда говорил ужасно.
Мы пытались понять друг друга, объясняли что-то руками, смеялись, снова пытались разговаривать.
Первый разговор продолжался почти до утра.
Так в нашей жизни появился Сам.
Позже он стал нашим клавишником.
А потом жизнь разбросала всех нас по разным странам.
В какие-то периоды мы снова работали вместе.
В какие-то играли в совершенно разных коллективах.
У каждого появлялась собственная жизнь, работа, семья, проблемы, планы.
Но дружба почему-то пережила всё это.
Когда в 2017 году моя жизнь резко изменилась, эти ребята приехали ко мне.
Они были рядом.
Они сделали так, чтобы в тот период я не остался один.
Я этого никогда не забуду.
COVID неожиданно снова собрал нас вместе
Потом случился COVID.
И, как ни странно, именно тогда мы снова начали чаще собираться.
Только уже через экран.
До этого мы просто созванивались.
А тут вдруг научились пользоваться всеми этими технологиями, встречаться вчетвером по видеосвязи, пытаться что-то играть дистанционно.
Мы даже записали несколько демо.
Когда границы снова открылись, начали встречаться уже физически.
Раз в несколько месяцев кто-то куда-то прилетал, мы собирались, играли, иногда устраивали совсем маленькие выступления.
Практически вся музыка, которую я писал в тот период, так или иначе проходила через эту маленькую компанию.
Мы снова жили в разных странах.
Я был в Германии.
Виктор — в Словакии.
А в 2021 году Сам забрал Женю к себе в Нью-Йорк.
И именно Саму, наверное, пришлось впоследствии нести на себе самую тяжёлую часть всей этой истории.
Они действительно стали семьёй.
Телефонный звонок
Прошлой осенью мне позвонил Сам.
Он сказал, что Женя болен.
Не просто болен.
Накануне он начал химиотерапию.
Ситуация была очень серьёзной.
Мы собрались и прилетели в Нью-Йорк.
Это было незадолго до Нового года. Женю тогда только недавно выписали из больницы.
Мы сидели вместе.
И не говорили о смерти.
Мы говорили о лечении.
О будущем.
О музыке.
О планах.
О желаниях.
О том, что будем делать потом.
И в какой-то момент Женя сказал, что ему очень хочется хотя бы ненадолго вернуть то время, когда мы выступали вместе.
Просто снова выйти на сцену.
И сыграть.
Как раньше.
Вот тогда и родилась идея тура.
Мы сами не понимали, получится ли
Если бы кто-нибудь в тот момент спросил меня, насколько наш план реалистичен, я, наверное, не смог бы ответить.
Мы встретили вместе Новый год.
Потом разъехались.
Я вернулся в Германию.
Мы собрали песни, написанные за последние годы, начали формировать программу.
Я стал связываться с площадками и договариваться о концертах.
Проще всего было начать в Германии.
Мы все приехали в Берлин.
Там у нас была репетиционная база и студия.
И началась работа.
Первый концерт состоялся 28 февраля.
И он прошёл потрясающе.
Потом был следующий.
И ещё один.
Берлин.
Франкфурт.
Мюнхен.
Нюрнберг.
Другие города.
Мы проехали Германию почти насквозь — с севера на юг.
Потом была Австрия.
Последнее выступление там состоялось на открытой площадке во время Eurovision.
Потом Словакия. Будапешт.
В основном это были небольшие клубы и концертные площадки.
И всё это время люди писали нам:
Почему вы не рекламируете концерты?
Где нормальное расписание тура?
Где следующее выступление?
Где купить билеты? Мы хотим приехать.
Мы почти никогда не могли дать нормальный ответ.
Мы шли по минному полю
Теперь я могу объяснить почему.
Мы очень часто сами не знали, состоится ли следующий концерт.
Мы боялись запускать большую рекламную кампанию.
Боялись подвести людей, которые предоставляли площадки, занимались организацией, продавали билеты.
Потому что никто не знал, как Женя будет чувствовать себя завтра.
Переезды.
Гостиницы.
Репетиции.
Новый город.
Концерт.
Потом снова дорога.
Всё это тяжело даже для совершенно здорового человека.
А Женя проходил лечение.
Поэтому весь этот тур был похож на движение по минному полю.
Мы делали один шаг.
Смотрели, можно ли сделать следующий.
Потом ещё один.
И ещё.
А потом Женя словно вернулся к жизни
И произошло нечто, чего, наверное, никто из нас не ожидал.
Март.
Апрель.
Май.
Это были совершенно удивительные месяцы.
Женя играл.
Работал.
Шутил.
Выходил на сцену вечер за вечером.
Залы были полными.
Иногда клубы буквально забивались людьми, и я до сих пор не до конца понимаю, каким образом они вообще узнавали о наших концертах, потому что полноценной рекламной кампании у нас практически не было.
В какой-то момент мы даже начали очень осторожно думать:
а вдруг самое страшное действительно осталось позади?
Человеку вообще свойственно цепляться за надежду.
Даже когда он понимает, насколько она хрупкая.
Потом появилась ещё одна мечта
После европейской части мы сделали перерыв.
Жене нужно было пройти очередной курс лечения.
А следующей его большой мечтой был Техас.
Эту часть организовывал Сам.
Даллас.
Хьюстон.
Другие города.
И это тоже было прекрасное время.
Действительно прекрасное.
Но последние три концерта в Хьюстоне пришлось отменить.
Мы сразу вернулись в Нью-Йорк.
Практически сразу Женя оказался в больнице.
Больше месяца продолжалось интенсивное лечение.
Оно не помогло.
12 августа Жени не стало.
Тридцать шесть лет
Перед прощанием я нашёл у себя на компьютере старую фотографию.
Она была сделана в 1990 году, незадолго до Жениного дня рождения.
Его день рождения — 28 августа.
Получается, фотография была сделана примерно в эти же дни.
Только тридцать шесть лет назад.
Когда я впервые написал эту цифру, мне самому стало страшно.
Тридцать шесть лет.
Как это вообще возможно?
Мне кажется, всё это было совсем недавно.
Тогда не существовало смартфонов.
Нельзя было за вечер сделать сто фотографий, сразу посмотреть их, удалить неудачные и отправить остальные в облако.
Фотография была снята на обычную маленькую плёночную камеру.
Когда-то я её отсканировал.
Теперь попытался восстановить настолько хорошо, насколько смог.
Фотографий вообще осталось удивительно мало.
Почему-то всё действительно важное сохранилось не на снимках.
Оно осталось в голове.
Наверное, наше поколение просто не привыкло непрерывно документировать собственную жизнь.
Плёнка.
Проявка.
Печать.
Фотография тогда была событием.
Я не умел говорить. Поэтому писал
После смерти Жени со мной происходило странное.
Я практически не мог ни с кем разговаривать.
Мог молчать.
Мог писать.
Но говорить — нет.
И было ещё одно очень странное ощущение.
Как будто я чувствовал окружающий мир через целлофан.
Всё происходило совсем рядом.
Я всё видел.
Слышал.
Понимал.
Но между мной и миром словно появилась тонкая прозрачная плёнка.
Я не знаю, как ещё это описать.
Возможно, кто-то когда-нибудь испытывал нечто похожее.
Поэтому и появились те тексты.
Наверное, мне просто нужно было каким-то образом выпускать всё это наружу.
28 августа
Мы знали, что 28 августа всё ещё будем в Нью-Йорке.
Это день рождения Жени.
Позже я улечу в Германию.
Надо начинать входить в нормальное русло. Нормально есть. Спать. Ходить в спорт зал. Одним словом - возвращаться к обычной жизни.
Хотя после подобных вещей фраза «обычная жизнь» звучит довольно странно.
Она уже никогда не бывает совсем той же самой.
Теперь я понимаю, каким был этот тур на самом деле
Когда всё это происходило, мы думали о концертах.
О переездах.
О том, выдержит ли Женя.
О следующем городе.
О следующей площадке.
О том, состоится ли завтра выступление.
Сейчас я понимаю это иначе.
Каждый концерт был не просто концертом.
Каждый новый город был временем.
Дополнительным днём.
Дополнительной неделей.
Ещё одним вечером, когда четверо старых друзей могли выйти вместе на сцену.
Мы думали, что организуем тур.
На самом деле нам просто было подарено ещё немного времени друг с другом.
И, наверное, именно поэтому я ни о чём из этого не жалею.
Даже о страхе.
Даже об этой постоянной неопределённости.
Даже о том самом минном поле, через которое мы шли несколько месяцев.
Потому что мы всё-таки прошли его настолько далеко, насколько смогли.
Это не было моим возвращением
Когда люди позже называли этот тур моим возвращением на сцену, я иногда ловил себя на том, что внутренне сопротивлялся этой формулировке.
Нет.
Наверное, это было не моё возвращение.
Мне не нужно было кому-то доказывать, что я ещё могу выйти на сцену.
Я уже давно не воспринимал жизнь таким образом.
В 2017 году закончилась одна моя история.
После неё началась совершенно другая.
Этот тур появился не потому, что мне захотелось вернуть прошлое.
Он появился потому, что один из моих самых старых друзей сказал:
«Я хочу ещё раз выйти с вами на сцену».
И мы просто ответили:
«Хорошо. Значит, выйдем».
Иногда этого достаточно.
Что осталось
Теперь уже не будет следующего концерта вчетвером.
Это довольно трудно написать.
Но всё, что произошло за эти месяцы, осталось.
Музыка.
Записи.
Поездки.
Полные клубы.
Какие-то совершенно дурацкие разговоры в дороге.
Усталость.
Смех.
Нью-Йорк.
Берлин.
Германия.
Австрия.
Техас.
И воспоминание о человеке, который, несмотря на болезнь, снова выходил на сцену и садился за барабаны.
Но, наверное, самое важное осталось даже не в музыке.
Осталось понимание очень простой вещи.
Мы постоянно ведём себя так, будто у нас впереди бесконечное количество времени.
Можно созвониться потом.
Увидеться потом.
Сыграть потом.
Сказать важное потом.
Поехать куда-нибудь потом.
А потом иногда просто не наступает.
Нам в этой истории невероятно повезло.
У нас это потом всё-таки было.
Несколько месяцев.
Несколько стран.
Несколько десятков вечеров.
И теперь я понимаю:
это был не просто тур.
Это было время, которое нам было подарено.